Случайная встреча — IV

Анонс рассказа и некоторые пояснения здесь.

Предыдущая часть здесь, первая — здесь.

sl-vs-title

—   IV   —

Когда я проснулся, была уже поздняя ночь, однако спать пока больше не хотелось. Посмотрев на телефон, я увидел, что меня ждёт смс-сообщение. Дара просила дать ей мой адрес электронной почты. Я ответил ей, выпил горячего чаю, разделся, умылся и лёг в постель. Чтобы не нарушать биологический ритм, нужно было снова уснуть и проснуться только в 5 часов. Я заставил мысли отключиться, представил себе полную темноту, сосредоточился на ней, и начал засыпать. Удивительно, что в таком состоянии я всё ещё мог контролировать равновесие и управлять торможением психики. Проснувшись, я начал привычный день, но только проверил электронную почту перед пробежкой, чего раньше не делал. Пришло письмо от Дары:

«Артём, прошу прощения за ту грубость, которую я позволила в отношении тебя и того, что тебе дорого. Оправдываясь, хочу сказать, что заметила в тебе склонность к преувеличению, отчего и решила, что без преувеличения с моей стороны тебе будет труднее меня понять. Надеюсь, ты понимаешь, что среди целей вчерашнего разговора, которые я преследовала, не было цели обозвать почти всех людей планеты людьми продажными. Многие из них не готовы понять и принять такую точку зрения, тем более, как я сказала, что она весьма преувеличена. Мои слова следует воспринимать очень осторожно и не оценивать буквально. Лучше их вообще не оценивать. Видеть в них правильный смысл ты научишься не сразу, но говорить проще и подбирать более аккуратные образы мне чрезвычайно трудно в условиях реального разговора. Я хочу, чтобы ты подумал бы вот над чем. Если человек злится или обижается на другого за отпущенную им реплику, значит, скорее всего, его оппонент прав, и обиженный собеседник интуитивно или даже реально понимает это. Когда реплика попадает в цель, она, так или иначе, обидит человека, но обижаться ему следует на себя. Если человек знает, что делает, обладает пониманием происходящего и отдаёт себе отчёт о своих действиях, ни одна реплика не может его даже задеть. Я извиняюсь не потому, что считаю себя неправой — напротив, я глубоко убеждена в сказанном, если не считать преувеличения, — а потому, что я попала в цель, и это тебя задело. Я извиняюсь, что не нашла другого способа пробить то, что считаю в тебе неправильным. И извиняюсь за то, что ты не понимаешь меня полностью и ещё относительно долго не будешь понимать».

Прочитав письмо несколько раз, я постарался запомнить и пересказать сам себе его содержание. Просто так читать такие письма нет смысла, что к этому моменту своей жизни я уже хорошо понимал. Письмо нужно понять, прочувствовать, пропустить через себя, для чего иногда полезно пересказать самому себе, как если бы я был Дарой и пытался бы написать что-то похожее. Пересказав суть, я ещё раз прочитал письмо, сопоставив свой пересказ с текстом. Всё было так, как я уловил. Значит, большая часть информации была понята мной верно. Если, конечно, здесь нет скрытого смысла.

Собравшись с мыслями, я решил ответить, что на поведение Дары не обижаюсь, осознаю совершённые мной глупости, которые и заставили её попытаться открыть мне глаза. Я добавил, что понимаю, как сложно придумать иной способ донести информацию до слишком уверенного в себе человека. Я на самом деле понял это, так как в общении с разными людьми сам не раз сталкивался с непробиваемым упрямством, вынуждающим переходить на всё более грубые аналогии, порой даже мягко намекая на схожесть моих аналогий с поведением собеседника. Подумав ещё немного, я дописал, что её мысли всё равно не кажутся мне настолько убедительными, чтобы бросить всё и заняться чем-то другим, причём непонятно даже чем. Мне было непонятно, что она хочет от меня, и почему я должен отказываться от своих целей. Я не понимал, зачем мне нужно то, что она пыталась мне сказать. Набрав текст в редакторе почтового клиента, поправив опечатки и аккуратно отформатировав текст, чтобы не показаться тупой безграмотной скотиной, я отправил письмо Даре. Отправил и вышел на запоздалую пробежку.

Этот небольшой промежуток времени, за который я прочитал письмо, ответил на него и отправил ответ по обратному адресу, ещё долго будет всплывать в моей памяти. Это будет происходить каждый раз, когда чепуху, подобную той, что я написал Даре, я буду получать от других людей. Но всё это будет гораздо позже.

Спустя некоторое время, два-три дня, я перестал злиться на Дару, но общение с ней было для меня уже чуть менее желанным. Мне не хотелось общаться с ней подобным образом, а хотелось говорить так, например, как в день нашей встречи в парке: просто и непринуждённо, хотелось любоваться ею, как её внешней, так и её внутренней красотой, выражающейся в умении складно и грамотно говорить, видеть такие вещи в обыденном, которые многие не замечают, демонстрировать неподдельный интерес к предмету разговора даже тогда, когда речь идёт о самых, казалось бы, неважных вещах. Вот этого мне хотелось, а не нравоучений по поводу низкого уровня нравственности, при которых я чувствовал себя какой-то свиньей в её присутствии.

Лишь через неделю после той встречи Дара позвонила мне и предложила увидеться снова. Место для встречи было выбрано ею необычное. Это была площадка у стелы «Маяк», находящейся в самом низу проспекта Александра Невского, точнее, на его пересечении с улицей Ригачина.

Подходя к месту встречи, я увидел Дару. На ней было красивое голубое платье, подобранное почти под цвет её глаз. Платье было длинным и достигало подъёма стопы, будь оно чуть ниже, волочилось бы по земле при ходьбе. Такое платье нужно уметь носить и иметь соответствующую фигуру, что была у Дары весьма женственной. Платье не было обтягивающим и, казалось, даже скрывало некоторые приятные глазу изгибы её тела. Волосы Дары были сплетены в две косы, свободно спускавшиеся от затылочной части головы. Косы оканчивались небольшими синими бантиками. Лицо девушки сияло, на губах проступала чуть заметная улыбка, глаза светились радостью. Она снова не была накрашена и не носила серёжки. Подойдя ближе, я заметил, что её уши даже не были проколоты. Сияющее выражение лица Дары невероятно гармонировало с погодой и отражало её настроение. Всё говорило о лёгкости предстоящего разговора… Если не сделать глупостей как в прошлый раз.

— Здравствуй, Дара, твоя красота ещё более выразительна в этом платье. — начал я с комплимента.

— Здравствуй, Артём. Спасибо, но, думаю, ты догадываешься, что подобные комплименты я получаю довольно часто. — ответила Дара совершенно без свойственной ей раньше скромности.

— Я не удивлён, ты правда от природы очень красивая. — ответил я.

— Я не об этом, — вздохнула Дара, — дело в том, что, произнося комплимент подобного типа, делая упор на красоте, мужчины едва ли понимают, что они видят на самом деле.

— Ты имеешь в виду, они видят красоту внешнюю, забывая о духовной красоте, о богатстве внутреннего мира, который они едва ли могут оценить после первой встречи? — быстро начал я высказывать свою догадку. — Но я же общаюсь с тобой уже…

— Опять не то. — перебила Дара. — Я пытаюсь сказать, что эти мужчины не знают, что такое красота. Вот ты знаешь?

— Что такое красота? Ну, это фундаментальное понятие, вряд ли определяется, тем более что красота для всех разная. Кому-то одно нравится, кому-то — другое.

Тут я начал пытаться объяснять относительность красоты для каждого человека, что красота также зависит от настроения, от уровня понимания субъектом того, что он перед собой видит, от его склонностей, намерений, уровня развития его психики, возраста, пола и так далее. Одновременно с этим мы начали потихоньку двигаться в сторону Набережной, дойдя уже почти до мостика через речку. Дара всё это время слушала, не выражая ничего на своём лице. Когда я закончил речь, она произнесла:

— Всё что ты сказал — это поверхностное представление, свойственное скорее ни в чём не разбирающемуся обывателю, чем человеку, претендующему на высшее образование. Ты описываешь отношение к красоте, а не даёшь определение. Ты пытаешься показать относительность восприятия людей, а не определить сам объект этого восприятия.

— Но я же математик, определением красоты должны заниматься искусствоведы, культурологи, философы, наконец. — пытался я найти оправдание, так пока и не понимая, что же было сказано неправильно.

— Глупости, Артём, в математике тоже есть красота, и ты прекрасно об этом знаешь. Тем более, если ты математик, то должен знать, чем правильное определение отличается от поверхностного описания объекта. Ты не видишь общего в том, что говоришь, не видишь, что красота, например, в математике, ничем концептуально не отличается от красоты в чём-то другом. Природа и смысл красоты одинаковы и объединены таким абстрактным понятием, как красота в широком смысле, чем-то фундаментальным, как ты верно сказал сначала. Однако фундаментальность вовсе не означает оторванность от реальности. Твои рассуждения совершенно никак не привязаны к реальному миру, в них нет ничего полезного, ничего такого, что можно было бы использовать для решения какой-то реальной задачи. Все рассуждения должны быть согласованы с реальностью, без этого они будут лишь пустой болтовнёй. — Дара говорила поучительным тоном. — Артём, красота — это высшая целесообразность, степень гармоничности в сочетании отдельных частей всякого целого. Красота показывает, насколько гармонично и правильно с точки зрения всеобщей целесообразности сложен предмет. Если что-то является некрасивым, значит оно где-то сделано неправильно, без соблюдения нужной меры или неправильно исполняет свои функции, не входит в гармонию с целым, частью которого является. Некрасивость является отражением нарушения этой гармонии.

— Ну да, я всё это понимаю и так, это определение не новое для меня. — продолжал оправдываться я.

— Если понимаешь, почему не смог сказать? Если знаешь правильный ответ, что заставляет тебя говорить иначе? — начала нападать Дара.

— Я как бы интуитивно понимаю, но сказать как ты не могу. — я уже казался сам себе совершенно неполноценным человеком, проигрывающем в споре юной девушке.

— Послушай, что я хочу тебе сказать. — начала издалека Дара, понимая, что уже загнала меня в угол и могла более не торопиться. — Если человек не может объяснить то, что как будто бы понимает или если он не может применить знания на практике, то это означает, что на самом деле ничего он не знает и не понимает. У него в голове просто есть смутно-интуитивное представление, обрывочные кусочки несобранной мозаики, беспорядочный мусор, называемый им самим не иначе как богатый внутренний мир. Эта кусочная фактология, обрывки частичных знаний, выхваченных из контекста при поверхностных попытках разобраться в чём-то непонятном, и называется таким человеком словом знание, тогда как настоящего знания и понимания у него нет и не было. — Дара продолжала говорить поучительным и наставническим тоном, сопровождая речь богатым набором жестов. — Помни, Артём, когда ты, рассказывая достаточно сложные вещи, услышишь от кого-нибудь, что ему всё это знакомо, понятно и он всё это давно знает, насторожись: скорее всего, перед тобой человек, заблуждающийся относительно своей собственной значимости, думающий о себе гораздо больше, чем он представляет собой на самом деле. Попроси его продолжить мысль, применить его воображаемые знания для решения той или иной проблемы, поделиться мнением относительно того или иного явления, дать оценку того или иного события, связанного с обсуждаемой темой. Проще говоря, дай ему задание по теме — и ты как в капле воды увидишь истинную картину представлений этого человека.

— То есть ты считаешь, что на самом деле я ничего не знаю о красоте? —заинтересовался я, чувствуя, что Дара права.

— Именно так, Артём, ты совершенно ничего не понимаешь, а то, что понимаешь — это смутно-интуитивные обрывки, из которых даже при сильном желании не сшить хоть сколько-нибудь полной картины. Знающий и понимающий человек способен поддерживать разговор на обсуждаемую тему на самых разных уровнях: он может как в общих чертах обрисовать проблему или решение, так и выполнить глубокий обзор возможных причин, следствий, смежных и сопутствующих проблем, связать своё повествование с другими догадками и мнениями присутствующих на обсуждении людей. — тон Дары стал мягче и она говорила уже в своей обычной манере.

Я задумался. А ведь верно, когда разговариваешь с человеком, и он говорит убедительно, складно, то кажется, что ты всю жизнь это знал…

— Когда один человек подстраивается под другого, рассказывая что-то понятными ему образами, приводя понятные ему примеры, — продолжала Дара, как будто прочитав мои мысли, — тогда собеседнику кажется, что он всю жизнь это знал и новыми для него идеи рассказчика уже не кажутся. Почему? Потому что передаваемые образы человеку знакомы и понятны, элементы обрывочных мыслей, которые лежали в голове человека, ему также знакомы, просто они переставляются другим способом, и наделяются другой мерой, более целостной, как бы связывая кусочки мозаики в более полную картину. Дальше нужно незаметно задать человеку несколько очень простых вопросов, чтобы он сам захотел на них ответить — и вот, человеку кажется, что эта картина у него в голове уже была, настолько удачно она вписалась в уже усвоенные им представления. От рассказчика-учителя требуется большое мастерство, чтобы вот так незаметно для ученика открыть ему новое знание, а ученик при этом думал, будто он до всего дошёл сам.

— В таких случаях тяжело не похвастаться своими способностями перед учеником, не сказать ему, что на самом деле это ты так мастерски заложил в него что-либо. — предположил я, поставив себя мысленно на место мастера-учителя.

Дара задумалась, лицо её сделалось грустным. Помолчав немного, она сказала тихо:

— Да, тяжело поначалу. Наблюдаешь за учеником, он делает успехи и говорит, что добился чего-то, что добился он этого сам, а на деле без точных и незаметных ударов мастера ничего бы не добился вовсе. Потом ученик уходит своей дорогой, забывая про учителя… Хочется сказать ему, мол, неблагодарный ты. Но нельзя! Мудрый учитель понимает, на что идёт, понимает, что слова благодарности всё равно ничего не значат, значимыми являются только дела, поступки, устремления и результат всего этого… Слова без содержания всё равно пусты, а если есть содержание, то всё видно и понятно без слов. Возвращается такая благодарность далеко не сразу… Со временем понимаешь, что важно для учителя: чтобы благодарность ему выразилась в том, что ученик добился своих целей, стал счастливым и помог другим понять что-то важное… Но что-то я не о том. — Дара снова начала говорить громче. Она взбодрилась, как бы отмахнувшись от этого странного лирического отступления, навеянного моей репликой, затем продолжила:

— Я понятно объяснила, что значит знать или понимать? Вот тебе пример более близкий: замечал когда-нибудь, как не очень успевающие студенты не могут правильно ответить на вопрос преподавателя, но при этом говорят, что они всё знают, понимают, учили, только сказать не могут? — вопрос Дары снова был риторическим. — Так вот, это их «знаю, но забыл» означает лишь то, что они просто поверхностно ознакомились с материалом, могут узнать знакомую формулу среди многообразия таковых и сказать, что «да, мы это проходили», но в чём суть формулы — они даже не подозревают. При этом печально то, что повозившись во время подготовки с какой-то формулой, они будут думать, что знают её, а на самом деле знают лишь то, как она записывается, не более того. Они никогда не выведут аналогичную и, что главное, никогда не примут самостоятельного решения о целесообразности её применения в том или ином случае. Понятно, что это не только к формулам относится, но ещё и к разным методикам, вашим алгоритмам и, наконец, просто к любым поступкам в жизни.

— Да, думаю, что примерно понятно. Знать и понимать — значит глубоко проникать в суть и уметь эту суть сопоставлять с тем, что видишь, принимать самостоятельные решения, видя объект со всех сторон, его историю, его перспективы, связи с другими объектами, область применимости и прочие возможности, в то время как многие люди под словом знать подразумевают быть знакомым. — как можно подробнее ответил я.

— Да, правильно. — одобрительно кивнув в ответ, сообщила девушка. — Теперь я продолжу свою мысль о красоте. Красота действительно понимается всеми по-разному. Зависит это от многих факторов, но, в конечном счёте, — от степени развития и полноты внутреннего мира. Через что, по-твоему, человек выражает своё отношение к реальной действительности, свой внутренний мир, сталкиваясь в своём развитии с миром внешним? — задала Дара непростой вопрос.

— Через какие-то действия, создавая или разрушая что-то. — помедлив, сказал я.

— Ну и как называется процесс такого создания, создания чего-то нового, отражающий, с одной стороны, внутренний мир человека, а с другой, выражающий его отношение к нему в процессе познания?

— Ну, искусство что ли? — я казался себе школьником, оставшимся после уроков для разговора с учителем по причине своего отставания.

— Да, Артём, конечно это искусство. — похвалила Дара. Её согласие, с моими мыслями выглядело как комплимент. Улыбнувшись, она продолжила:

— Современное массовое искусство и творчество очень разное, но в целом последние веяния имеют дегенеративную тенденцию. Всё идёт по направлению к максимальному упрощению, что с одной стороны хорошо, если не теряется функциональность, а с другой плохо, когда форме отдаётся предпочтение в ущерб содержанию. Одна из проблем, тесно связанная с указанной, заключается в неумении людей читать произведения искусства. Попроси любого из своих знакомых описать тебе внутреннюю сущность какой-либо картины, музыкального произведения, художественной постановки. Ты увидишь, что он практически ничего не сможет тебе сказать, а то, что скажет — это будут обычные оценки типа нравится или не нравится, выраженные, возможно, каким-то более богатым словарным запасом. Но он не скажет тебе, даже не приблизится к тому, чтобы передать идею композиции, связать её с переживаниями автора, понять его замысел и то, что же именно двигало им в процессе создания произведения искусства. Дара снова перевела дыхание, сделалась более серьезной, но в то же время в её глазах и речи появилось некоторое отчаяние:

— Современные люди совершенно не умеют читать произведения искусства поэтому оно и упрощается до невозможности. Послушай нынешнюю музыку: три-четыре аккорда, идущих в разных порядках и с разным темпом — вся разница только в этой последовательности и ритме, а слова песен, если говорить именно о песнях, примитивны до безобразия. При этом у людей поднимается язык делить эту похабщину по жанрам: поп, рок, модный нынче рэп, металл, хотя по сути — это ширпотреб одного и того же уровня. Низкого, пошлого и примитивного. Всё предельно просто, Артём, современные люди не умеют думать глубоко. Задумываться больше чем на 5 минут подряд они не могут, обязательно собьются, отвлекутся, начнут нервничать и так далее. Им нужно подать что-то простое, не требующее сосредоточения. Трёх аккордов вполне достаточно, а рифмы, сложнее чем кровь-любовь, или картины сложнее, чем весёлые котята будут казаться слишком тяжёлыми, будут напрягать, запаривать и загружать, как это принято говорить современным молодёжным языком. Классическую музыку, например, они вряд ли смогут услышать. Сейчас даже модно стало делать аранжировки классических композиций, точнее, их вырванных из контекста частей. При этом тот факт, что теряется или, что ещё чаще, опошляется исходный замысел автора, никого не волнует и никем не замечается. Сходи, например, на выставку фотографий по какой-либо тематике. Редко когда ты встретишь что-то действительно глубокое и со смыслом. Фотографы соревнуются друг с другом скорее в своём умении, но едва ли пытаются передать фотографией какой-либо смысл. Аналогичную картину — когда люди соревнуются друг с другом в том, кто более виртуозно исполнит произведение искусства — последнее время можно наблюдать всё чаще и в других областях. — Дара остановилась, выражением своего лица преувеличенно показывая тоску и печаль, как бы в тон содержанию своей речи, затем посмотрела на меня и, будто придумав что-то, продолжила:

— Артём, наш разговор о красоте и искусстве останется сегодня незаконченным. Мы ещё не обсудили главную мысль — о связи этих двух понятий, к которой я тебя сейчас подводила, особенно этим длинным монологом об упадке искусства. Мы также не обсудили цели искусства и ещё кое-какие вопросы. Я бы хотела дать тебе задачку на дом. — вдруг сказала девушка.

— Давай… — удивился я.

— Напиши небольшое сочинение про искусство. Затронь в сочинении следующие вопросы: что такое искусство, как связано искусство с красотой, какую роль оно играет в обществе, как к нему следует относиться, какие характерные особенности искусства ты видишь по сравнению другими социальными феноменами. Запомнил?

Я мысленно повторил про себя вопросы и попросил Дару произнести их ещё раз. Она повторила задание, а я убедился, что запомнил его правильно. Затем я постарался зафиксировать ощущения, которые вызвали у меня вопросы, чтобы затем легче было восстановить точные формулировки. Наконец, я сообщил просто:

— Запомнил.

— Не торопись только. Как напишешь, скорее всего, захочешь что-то переписать, а переписав, подожди ещё немного, если новых мыслей не появится, присылай по почте то, что получилось. Только пиши своими словами, — наставила Дара, — копировать чьи-то мысли и чужие представления мне не нужно, а если и используешь чужие идеи, то в них должна прослеживаться попытка твоего собственного осмысления и как это всё встраивается в твою картину мира. Мне нужно то, что ты думаешь и как ты это напишешь.

— Хорошо, я понял, Дара, постараюсь выполнить для тебя это задание.

— Только ты делаешь его не для меня, а для себя. — поправила Дара.

— Пусть так. — согласился я.

Мы ещё гуляли некоторое время, рассуждая о разных вещах. Я рассказал Даре, что играю на классической гитаре и что солидарен с ней в том, как она оценила современный уровень музыкального творчества. Искусством я его назвать даже не захотел. Потом я вспомнил, что хотел спросить по поводу двух косичек:

— Дара, ты знаешь, у нас в Заонежье две косы означают, что девушка замужняя? Я не вижу у тебя кольца на пальце.

— Знала, что ты спросишь. — весело сверкнула глазами Дара. — В данном случае этот символ я использовала с другой целью, — она игриво ткнула меня в плечо, — но, может быть, ты когда-нибудь догадаешься. Обязательно догадаешься. Возможно, однажды я заплету их снова… а возможно, не буду… — Дара опять стала серьезной и грустной.

Мы шли некоторое время молча, и я ненавязчиво начал разговор на другие темы, не связанные с искусством или традициями Заонежья: погоду, продолжительность дня и ночи. От этой темы, хотя это было странно обсуждать днём, перешли к тому, как интересно в конце лета, когда ночью уже темно, лежать и смотреть на звёзды, думая о космосе.

Разговоры о звёздах и о космосе в целом Дара воспринимала как-то по-особенному, она делалась тоскливой и задумчивой, говоря более медленно, при этом в её глазах появлялось устремление к чему-то далёкому и понятному только ей, что придавало её неведомому мне происхождению характерную загадочность и навевало самые смелые предположения, будоража фантазию. Возникало такое ощущение, будто Дару мало интересуют земные заботы большинства людей, но не в том смысле, что ей нет до них дела, а в том, что она видела какую-то детскую наивность в современном образе жизни, будто она жила в совершенно другом мире, более развитом. И как будто хотела сделать наш мир таким же.

Впоследствии я не только не приблизился к пониманию личности Дары, но даже наоборот, количество вопросов о ней многократно возросло. Слишком поздно я начал задавать себе эти вопросы и слишком поздно начал искать на них ответы.

Продолжение.



Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*